Литературные шедевры

Делимся впечатлениями, пополняем библиотеку. Любителям почитать и поразмыслить под сигаретку рекомендуется)))
Администратор *******
almond
Сообщений: 1021
2 дня назад
yurij, Филологиня, когда-то и я получал на лето списки книг для внеклассного чтения, даже что-то (довольно много) читал, но, к стыду своему, почти все позабыл.
Не ищите простых решений.
****
Smokeladi.Kiss.
Сообщений: 102
г. Харьков
3344 дня назад
В романе В.С.Пикуля Три возраста Окини-сан -жена Коковцева курит: Ольга долго и сосредоточенно раскуривала дамскую папиросу САФО с золотым наконечником и легла на кушетку.
Smokeladi.Kiss.
****
Smokeladi.Kiss.
Сообщений: 102
г. Харьков
3344 дня назад
Вгляд с соседнего балкона (этюд).
Стоишь нагая с сигаретой
И ты не думаешь об этом,
Как мне с тобою хочется курить.
Smokeladi.Kiss.
****
Романтик
Сообщений: 249
г. Архангельск
1163 дня назад
"Первые часы в Нью-Йорке, - прогулка по ночному городу, а затем возвращение в гостиницу, - навсегда сохранятся в памяти, словно какое-то событие. А ведь, в сущности, ничего особенного не произошло. Мы вошли в очень простой мраморный вестибюль гостиницы. Справа, за гладким деревянным барьером, работали два молодых конторщика. У обоих были бледные, отлично выбритые щеки и узкие черные усики. Дальше сидела кассирша за автоматической счетной машиной. Слева помещался табачный киоск. Под стеклом прилавка тесно лежали раскрытые деревянные коробки с сигарами: Каждая сигара была завернута в прозрачную блестящую бумагу, причем красные с золотом сигарные колечки были надеты поверх бумаги. На белой блестящей поверхности откинутых крышек были изображены старомодные толстоусые красавцы с розовыми щеками, золотые и серебряные медали, ордена, зеленые пальмы и негритянки, собирающие табак. В углах крышек стояла цена: пять, десять или пятнадцать центов за штуку. Или пятнадцать центов за две штуки, или десять за три. Еще более тесно, чем сигары, лежали маленькие плотные пачки сигарет в мягких пакетиках, тоже обвернутых в прозрачную бумагу. Больше всего американцы курят "Лаки Страйк", в темно-зеленой обертке с красным кругом посредине, "Честерфилд", в белой обертке с золотой надписью, и "Кэмел" - желтая пачка с изображением коричневого верблюда <...> "

Илья Ильф, Евгений Петров. "Одноэтажная Америка" (Глава третья. "Что можно увидеть из окна гостиницы")
Редактировалось: 1 раз (Последний: 23 октября 2011 в 04:01)
****
Пахитоска
Сообщений: 100
г. Москва
2744 дня назад
"...Сколько Алиса ни озиралась кругом, она видела только траву и цветы, и ничего пригодного для еды или хотя бы для питья что-то не было заметно. Рос, правда, неподалеку большой гриб, размером никак не меньше самой Алисы. Она и его осмотрела очень тщательно: и справа, и слева, и сзади, и даже заглянула под шляпку, а потом подумала, что осматривать так осматривать, и надо посмотреть, нет ли чего-нибудь и на шляпке.
Алиса встала на цыпочки, вытянула шею и, заглянув через край, встретилась взглядом с большим синим червяком - гусеница какой-то бабочки.
Гусеница сидела себе на шляпке сложа руки и преспокойно курила длинный кальян, не обращая ни малейшего внимания ни на Алису, ни на всё окружающее.
Гусеница и Алиса довольно долго созерцали друг друга в молчании; наконец Гусеница вынула изо рта чубук и сонно, медленно произнесла:
-Кто - ты - такая?
Хуже этого вопроса для первого знакомства она ничего бы не могла придумать: Алиса сразу смутилась.
-Видите ли... видите ли, я... просто не знаю, кто я сейчас такая. Нет, я, конечно, примерно знаю, кто такая я была утром, когда встала, но с тех пор я всё время то такая, то сякая - словом, какая-то не такая. - И она беспомощно замолчала.
-Выражайся яснее!- строго сказала Гусеница.- Как тебя прикажешь понимать?
-Я сама себя не понимаю, потому что получается, что я - это не я! Видите, что получается?
-Не вижу! - отрезала Гусеница.
-Простите меня, пожалуйста, - сказала Алиса очень вежливо, - но лучше я, наверное, не сумею объяснить. Во-первых, я сама никак ничего не пойму, а во-вторых, когда ты то большая, то маленькая, то такая, то сякая, то этакая - всё как-то путается, правда?
-Неправда!- ответила Гусеница.
-Ну, может быть, с Вами просто ещё так не бывало, - сказала Алиса,- а вот Вы сами так начнёте превращаться - а Вам обязательно придётся, знаете? - сначала в куколку, потом в бабочку, Вам тоже будет не по себе, да?
-Нет!- сказала Гусеница.
-Ну, может быть, у Вас это по-другому, -согласилась Алиса.-Зато вот мне ужасно не по себе...
-Тебе?-произнесла Гусеница презрительно.- А кто ты такая?
"Ну вот, здрасте, приехали!-подумала Алиса. Правду говоря, она начала уже понемногу терять терпение.-Ну что это в самом деле, от неё слова не допросишься,"- думала она.
-По-моему, сначала ВЫ должны мне сказать, кто Вы такая!-сказала она величественно и приосанилась.
-Почему?- отвечала Гусеница.
Вопрос был для Алисы совершенно неожиданным, и так как она не сумела придумать никакого убедительного ответа, она решила, что, видно, Гусеница просто очень не в духе, повернулась и пошла.
-Вернись!-крикнула Гусеница ей вдогонку.- У меня есть для тебя важная новость!
Перед таким соблазном Алиса, естественно, не могла устоять и немедленно повернула обратно.
-Не надо выходить из себя!-сообщила Гусеница.
-Это всё?-спросила Алиса, чуть не поперхнувшись от негодования.
-Не всё, - сказала Гусеница.
"Ладно, так и быть, - подумала Алиса, - подожду. Делать мне всё равно нечего, а может, она в конце концов скажет что-нибудь стоящее"
Гусеница долго - минут пять!- молча попыхивала кальяном, но в конце концов опять вынула изо рта чубук и сказала:
-Так ты думаешь, ты в кого-то превратилась?
-Боюсь, что так!- сказала Алиса.- Главное, всё время делаюсь то маленькая, то большая и ничего не могу вспомнить толком.
-Не можешь вспомнить чего? - спросила Гусеница.
-Ничего! Даже стихов! - плачевным тоном сказала Алиса.- Я вон даже "Дети, в школу собирайтесь" хотела прочитать, а получилась какая-то чепуха!
-Прочти "Вечер был, сверкали звёзды",- предложила Гусеница.- Очень трогательный стишок!
Алиса послушно встала в позу, сложила перед собой ручки и начала:

Вечер был, сверкали звёзды,
На дворе мороз трещал.
Папа маленького сына
Терпеливо просвещал.

И хотя он (папа) вскоре
Посинел и весь дрожал,
Задавать ему вопросы
Сын упорно продолжал:

-Заяц белый, куда бегал?
-Чижик-пыжик, где ты был?
-Аты-баты - что купили?-
Даже это не забыл.

Ах, как он хотел поставить
Старика отца в тупик!
Но, увы, на все вопросы
Отвечал шутя старик.

Сын спросил:
-Скажи, на сколько "РЕ" трещит сейчас мороз?
Но отец и тут нашёлся:
-На два "РЕ", молокосос!

-Ладно, -проворчал малютка,-
Вот тебе вопрос такой:
Кто зовётся ВТОРОПЯХОМ?
..........................
Ах, попалась птичка, стой!

Рано радуешься, мальчик!-
Осадил старик юнца.-
Как известно повсеместно
Второпях зовут отца!

И, поняв, что всё пропало,
Закричал отцу сынок:
-Что ты ржёшь, мой конь ретивый?
(Лучше выдумать не мог...)

-Как же ты не постеснялся
Мне задать такой вопрос?
Ты ответишь, милый мальчик,
И не в шутку, а всерьёз!

Да! Хотя довольно громко
На дворе мороз трещал,
Все прохожие слыхалм,
К а к малютка о т в е ч а л!


-Не то, - сказала Гусеница.
-Да, кажется, не совсем те стихи,- смущенно сказала Алиса. - Некоторые слова перепутались!
-Всё никуда не годится с самого начала до самого конца!- решительно подвела итоги Гусеница, и наступило долгое молчание.

На этот раз Гусеница заговорила первой.
-Так какого размера ты хочешь быть? - спросила она.
-Да мне почти всё равно, - не подумав. ответила Алиса.- Мне только очень неприятно, когда он так часто меняется. Понятно?
-Мне НЕ понятно, - сухо сказала Гусеница.
Алиса промолчала: никогда в жизни ей столько не противоречили, и она уже чувствовала, что, несмотря на недавний совет Гусеницы, вот-вот выйдет из себя.
-Твой нынешний размер тебе нравится?- спросила Гусеница.
-Ну,- замялась Алиса, - если Вы не возражаете, я хотела бы чуточку подрасти. Я ведь сейчас с палец ростом.
Подумайте, это прямо стыдно быть такого роста!
-Таким ростом можно только гордиться!- сердито закричала Гусеница, вытягиваясь во весь рост. Она была как раз длиной в палец.
-Но я так не привыкла,- чуть не плача, взмолилась бедная девочка. "Ужас, какие они здесь все обидчивые!"- подумала она и вздохнула.
-В своё время привыкнешь!- заявила Гусеница и преспокойно принялась снова дымить своим кальяном.
Теперь Алиса решила подождать, пока Гусеница опять сама соблаговолит с ней заговорить.
Через несколько минут та опять вытащила изо рта чубук и отложила его в сторону; затем раза два зевнула и хорошенько потянулась. А потом она не спеша спустилась по ножке гриба на землю и куда-то поползла.
И только перед тем, как окончательно скрыться в траве, мимоходом произнесла:
-Откусишь с этого боку- станешь больше, откусишь с того боку- станешь меньше. Ну-ка, раскуси!
Получалось что-то вроде загадки."Что же это? Откуда я должна откусить и что раскусить?"- мелькало у Алисы в голове.
-Гриб!- немедленно отозвалась Гусеница, словно расслышала её последние слова.
И только Алиса её и видела.
Алиса в раздумье уставилась на гриб, пытаясь сообразить, где у него бока, а это было весьма и весьма нелегко, так как шляпка у гриба была совершенно круглая"

Льюис Кэрролл "Приключения Алисы в Стране Чудес"
Перевод Бориса Заходера
Она сидела на веранде у распахнутого окна и изящно курила длинные тонкие пахитоски. И для красивого образа, и от волнения. Она была влюбленна в сидящего рядом юношу, а предложение руки и сердца от него всё не поступало...
****
Пахитоска
Сообщений: 100
г. Москва
2744 дня назад
" Что, Вам ничего сигары, Мари? - сказал [Никита Серпуховской], обращаясь к даме с тем особенным, неуловимым и приобретаемым только опытностью тоном - вежливым, приятельским, но не вполне уважительным, которым говорят люди, знающие свет, с содержанками, в отличие от жен <...>
Он взял сигару. Но хозяин неловко взял горсть сигар и предложил гостю.
-Нет, ты увидишь, как хороши. Возьми.
Никита отклонил рукой сигары, и в глазах его мелькнуло чуть заметно оскорбление и стыд.
-Спасибо.- Он достал сигарочницу. - Попробуй моих.
Хозяйка была чуткая. Она заметила это и поспешила заговорить с ним:
-Я очень люблю сигары. Я бы сама курила, если бы не все курили вокруг меня.
И она улыбнулась своей красивой, доброй улыбкой."

Л.Н.Толстой "Холстомер"
Она сидела на веранде у распахнутого окна и изящно курила длинные тонкие пахитоски. И для красивого образа, и от волнения. Она была влюбленна в сидящего рядом юношу, а предложение руки и сердца от него всё не поступало...
****
Пахитоска
Сообщений: 100
г. Москва
2744 дня назад
Изумительный рассказ И.А.Бунина "Месть" (из цикла "Тёмные аллеи") Такие вещи, по-моему, имеет смысл приводить только полностью )

МЕСТЬ

В пансионе в Каннах, куда я приехал в конце августа с намерением купаться в море и писать с натуры, эта странная женщина пила по утрам кофе и обедала за отдельным столиком с неизменно сосредоточенным, мрачным видом, точно никого и ничего не видя, а после кофе куда-то уходила почти до вечера. Я жил в пансионе уже с неделю и все еще с интересом посматривал на нее: черные густые волосы, крупная черная коса, обвивающая голову, сильное тело в красном с черными цветами платье из кретона, красивое, грубоватое лицо -- и этот мрачный взгляд... Подавала нам эльзаска, девочка лет пятнадцати, но с большими грудями и широким задом, очень полная удивительно нежной и свежей полнотой, на редкость глупая и милая, на каждое слово расцветающая испугом и улыбкой; и вот, встретив ее однажды в коридоре, я спросил:
-- Dites, Odette, qui est cette dame?
Она, с готовностью и к испугу и к улыбке, вскинула на меня маслянисто-голубые глаза:
-- Quelle dame, monsieur?
-- Mais la dame brune, la-bas?
-- Quelle table, monsieur?
-- Numero dix.
-- C'est une russe, monsieur.
-- Et puis?
-- Je n'en sais rien, monsieur.
-- Est-elle chez vous depuis longtemps?
-- Depuis trois semaines, monsieur.
-- Toupurs seule?
-- Non, monsieur. II у avait un monsieur...
-- Jeune, sportif?
-- Non, monsieur... Tres pensif, nerveux...
-- Et il a disparu un jour?
-- Mais oui, monsieur...*


* - Скажите, Одетт, кто эта дама? -- Какая дама, сударь? -- Дама брюнетка, там? -- Какой стол, сударь? -- Номер десять. -- Это русская, сударь. -- Ну, и... -- Я ничего не знаю о ней. -- Она у вас давно? -- Три недели, сударь, -- Всегда одна? -- Нет, сударь. Был один господин... -- Молодой, спортивного вида? -- Нет, сударь. Очень задумчивый, нервный... -- И в один прекрасный день он исчез? -- Да, сударь (франц.).

"Так, так! -- подумал я. -- Теперь кое-что понятно. Но куда это исчезает она по утрам? Все его ищет?"
На другой день, вскоре после кофе, я, как всегда, услыхал в открытое окно своей комнаты хруст гальки в садике пансиона, выглянул: она, с раскрытой, как всегда, головой, под зонтиком того же цвета, что и платье, куда-то уходила скорым шагом в красных эспадрильях. Я схватил трость, канотье и поспешил за ней. Она из нашего переулка повернула на бульвар Карно, -- я тоже повернул, надеясь, что она в своей постоянной сосредоточенности не обернется и не почувствует меня. И точно -- она ни разу не обернулась до самого вокзала. Не обернулась и на вокзале, входя в купе третьеклассного вагона. Поезд шел в Тулон, я на всякий случай взял билет до Сен-Рафаэля, поднялся в соседнее купе. Ехала она, очевидно, недалеко, но куда? Я высовывался в окно в Напуле, в Тэуле... Наконец, высунувшись на минутной остановке в Трэйясе, увидал, что она идет уже к выходу со станции. Я выскочил из вагона и опять пошел за ней, держась, однако, в некотором отдалении. Тут пришлось идти долго -- и по извивам шоссе вдоль обрывов над морем, и по крутым каменистым тропинкам сквозь мелкий сосновый лес, по которым она сокращала путь к берегу, к заливчикам, изрезывающим берег в этой скалистой, покрытой лесом и пустынной местности, этот скат прибрежных гор. Близился полдень, было жарко, воздух неподвижен и густ от запаха горячей хвои, нигде ни души, ни звука, -- только пилили, скрежетали цикады, -- открытое к югу море сверкало, прыгало крупными серебряными звездами... Наконец она сбежала по тропинке к зеленому заливчику между сангвиновыми утесами, бросила зонтик на песок, быстро разулась, -- была на босу ногу, -- и стала раздеваться. Я лег на каменистый отвес, под которым она расстегивала свое мрачно-цветистое платье, глядел и думал, что, верно, и купальный костюм у нее такой же зловещий. Но никакого костюма под платьем не оказалось, -- была одна короткая розовая сорочка. Скинув и сорочку, она, вся коричневая от загара, сильная, крепкая, пошла по голышам к светлой, прозрачной воде, напрягая красивые щиколки, подергивая крутыми половинками зада, блестя загаром бедер. У воды она постояла, -- должно быть, щурясь от ее ослепительности, -- потом зашумела в ней ногами, присела, окунулась до плеч и, повернувшись, легла на живот, потянулась, раскинув ноги, к песчаному прибрежью, положила на него локти и черную голову. Вдали широко и свободно трепетала колючим серебром равнина моря, замкнутый заливчик и весь его скалистый уют, все жарче пекло солнце, и такая тишина стояла в этой знойной пустыне скал и мелкого южного леса, что слышно было, как иногда набегала на тело, ничком лежащее подо мной, и сбегала с его сверкающей спины, раздвоенного зада и крупных раздвинутых ног сеть мелкой стеклянной зыби. Я, лежа и выглядывая из-за камней, все больше тревожился видом этой великолепной наготы, все больше забывал нелепость и дерзость своего поступка, приподнялся, закуривая от волнения трубку, -- и вдруг она тоже подняла голову и вопросительно уставилась на меня снизу вверх, продолжая, однако, лежать, как лежала. Я встал, не зная, что делать, что сказать. Она заговорила первая:
-- Я всю дорогу слышала, что сзади меня кто-то идет. Почему вы поехали за мной?
Я решился отвечать без обиняков:
-- Простите, из любопытства...
Она перебила меня:
-- Да, вы, очевидно, любознательны. Odette мне сказала, что вы расспрашивали ее обо мне, я случайно слышала, что вы русский, и потому не удивилась -- все русские не в меру любознательны. Но почему все-таки вы поехали за мной?
-- В силу все той же любознательности, -- в частности, и профессиональной.
-- Да, знаю, вы живописец.
-- Да, а вы живописны. Кроме того, вы каждый день куда-то уходили по утрам, и это меня интриговало, -- куда, зачем? -- пропускали завтраки, что не часто случается с жильцами пансионов, да и вид у вас был всегда не совсем обычный, на чем-то сосредоточенный. Держитесь вы одиноко, молчаливо, что-то как будто таите в себе... Ну, а почему я не ушел, как только вы стали раздеваться...
-- Ну, это-то понятно, -- сказала она.
И, помолчав, прибавила:
-- Я сейчас выйду. Отвернитесь на минуту и потом идите сюда. Вы меня тоже заинтересовали.
-- Ни за что не отвернусь, -- ответил я. -- Я художник, и мы не дети.
Она пожала плечом:
-- Ну, хорошо, мне все равно...
И встала во весь рост, показывая всю себя спереди во всей своей женской силе, не спеша пробралась по гальке, накинула на голову свою розовую сорочку, потом открыла в ней свое серьезное лицо, опустила ее на мокрое тело. Я сбежал к ней, и мы сели рядом.
-- Кроме трубки, у вас есть, может быть, и папиросы? -- спросила она.
-- Есть.
-- Дайте мне.
Я дал, зажег спичку.
-- Спасибо.
И, затягиваясь, она стала глядеть вдаль, пошевеливая пальцами ноги, не оборачиваясь; иронически сказала вдруг:
-- Так я еще могу нравиться?
-- Еще бы! -- воскликнул я. -- Прекрасное тело, чудесные волосы, глаза... Только очень уж недоброе выражение лица.
-- Это потому, что я, правда, занята одной злой мыслью.
-- Я так и думал. Вы с кем-то недавно расстались, кто-то вас оставил...
-- Не оставил, а бросил. Сбежал от меня. Я знала, что он пропащий человек, но я его как-то любила. Оказалось, что любила просто негодяя. Встретилась я с ним месяца полтора тому назад в Монте-Карло. Играла в тот вечер в казино. Он стоял рядом, тоже играл, следил сумасшедшими глазами за шариком и все выигрывал, выиграл раз, два, три, четыре... Я тоже все выигрывала, он это видел и вдруг сказал:
"Шабаш! Assez!" -- и повернулся ко мне: "N'est-ce pas, madame?"* Я, смеясь, ответила: "Да, шабаш!" -- "Ах, вы русская?" -- "Как видите". -- "Тогда идем кутить!" Я посмотрела -- очень потрепанный, но изящный с виду человек... Остальное нетрудно угадать.

* - Довольно!.. Правда, мадам? (франц.)

-- Да, нетрудно. Почувствовали себя за ужином близкими, говорили без конца, удивились, когда настал час расставаться...
-- Совершенно верно. И не расстались и начали проматывать выигранное. Жили в Монте-Карло, в Тюрби, в Ницце, завтракали и обедали в кабаках на дороге между Каннами и Ниццой -- вы, верно, знаете, что это стоит! -- жили одно время даже в отеле на Cap d'Antibes, притворяясь богатыми людьми... А денег оставалось все меньше, поездки в Монте-Карло на последние гроши кончались крахом... Он стал куда-то исчезать и возвращаться опять с деньгами, хотя привозил пустяки -- франков сто, пятьдесят... Потом где-то продал мои серьги, обручальное кольцо, -- я была когда-то замужем, -- золотой нательный крест...
-- И, конечно, уверял, что вот-вот откуда-то получит какой-то большой долг, что у него есть знатные и состоятельные друзья и знакомые.
-- Да, именно так. Кто он, я точно и теперь не знаю, он избегал говорить подробно и ясно о своей прошлой жизни, и я как-то невнимательно относилась к этому. Ну, обычное прошлое многих эмигрантов: Петербург, служба в блестящем полку, потом война, революция, Константинополь... В Париже, благодаря прежним связям, будто бы устраивался и всегда может устроиться очень недурно, а пока -- Монте-Карло или же постоянная возможность, как он говорил, перехватить в Ницце у каких-то титулованных друзей... Я уже падала духом, приходила в отчаяние, но он только усмехался: "Будь спокойна, положись на меня, я уж сделал некоторые серьезные демарши в Париже, а какие именно, это, как говорится, не женского ума дело..."
-- Так, так...
-- Что так?
И она вдруг обернулась ко мне, сверкнув глазами, далеко швырнув потухшую папиросу.
-- Вас все это потешает?
Я схватил и сжал ее руку:
-- Как вам не стыдно! Вот я напишу вас Медузой или Немезидой!
-- Это богиня мести?
-- Да, и очень злая.
Она печально усмехнулась:
-- Немезида! Уж какая там Немезида! Нет, вы хороший... Дайте еще папиросу. Выучил курить... Всему выучил!
И, закурив, опять стала смотреть вдаль.
-- Я забыл вам сказать еще то, как я был удивлен, когда увидал, куда вы ездите купаться, -- целое путешествие каждый день и с какою целью? Теперь понимаю: ищете одиночества.
-- Да...
Солнечный жар тек все гуще, цикады на горячих, пахучих соснах пилили, скрежетали все настойчивее, яростней, -- я чувствовал, как должны быть накалены ее черные волосы, открытые плечи, ноги, и сказал:
-- Перейдем в тень, уж очень жжет, и доскажите мне вашу печальную историю.
Она очнулась:
-- Перейдем...
И мы обошли полукруг заливчика и сели в светлой и знойной тени под красными утесами. Я опять взял ее руку и оставил в своей. Она не заметила этого.
-- Что ж тут досказывать? -- сказала она. -- Мне уж как-то расхотелось вспоминать всю эту действительно очень печальную и постыдную историю. Вы, вероятно, думаете, что я привычная содержанка то одного, то другого мошенника. Ничего подобного. Прошлое мое тоже самое обыкновенное. Муж был в Добровольческой армии, сперва у Деникина, потом у Врангеля, а когда мы докатились до Парижа, стал, конечно, шофером, но начал спиваться и спился до того, что потерял работу и превратился в настоящего босяка. Продолжать жить с ним я уже никак не могла. Видела его последний раз на Монпарнасе, у дверей "Доминика", -- знаете, конечно, этот русский кабачок? Ночь, дождь, а он в опорках, топчется в лужах, подбегает, согнувшись, к прохожим, протягивает руку за подачкой, неловко помогает, лучше сказать, мешает вылезать из такси подъезжающим... Я постояла, посмотрела на него, подошла к нему. Узнал, испугался, сконфузился, -- вы не можете себе представить, какой это прекрасный, добрый, деликатный человек! -- стоит, растерянно смотрит на меня: "Маша, ты?" Маленький, оборванный, небритый, весь зарос рыжей щетиной, мокрый, дрожит от холода... Я дала ему все, что было у меня в сумочке, он схватил мою руку мокрой, ледяной ручкой, стал целовать ее и трястись от слез. Но что же я могла сделать? Только посылать ему раза два, три в месяц по сто, по двести франков, -- у меня в Париже шляпная мастерская, и я довольно прилично зарабатываю. А сюда я приехала отдохнуть, покупаться -- и вот... На днях уеду в Париж. Встретиться с ним, дать ему пощечину и тому подобное -- очень глупая мечта, и знаете, когда я поняла это уж как следует? Вот только сейчас, благодаря вам. Стала рассказывать и поняла...
-- Но все-таки как же он сбежал?
-- Ах, в том-то и дело, что уж очень подло. Поселились мы в этом самом пансиончике, где мы с вами оказались соседями, -- это после отеля-то на Cap d'Antibes! -- и пошли однажды вечером, всего дней десять тому назад, пить чай в казино. Ну, конечно, музыка, несколько танцующих пар, -- я уж больше просто видеть не могла без отвращения всего этого, нагляделась достаточно! -- однако сижу, ем пирожные, которые он заказывает для меня и для себя и все как-то странно смеется, -- посмотри, посмотри, говорит про музыкантов, настоящие обезьяны, как топают и кривляются! Потом открывает пустой портсигар, зовет шассера, приказывает ему принести английских папирос, тот приносит, он рассеянно говорит мерси, я вам заплачу после чая, глядит на свои ногти и обращается ко мне: "Ужас какие руки! Пойду помою..." Встает и уходит...
-- И больше не возвращается.
-- Да. А я сижу и жду. Жду десять минут, двадцать, полчаса, час... Представляете вы это себе?
-- Представляю...
Я очень ясно представил себе: сидят за чайным столиком, смотрят, молчат, по-разному думают о своем мерзком положении... За стеклами больших окон вечереющее небо и глянец, штиль моря, висят темнеющие ветви пальм, музыканты, как неживые, топают ногами в пол, дуют в инструменты, бьют в металлические тарелки, мужчины, шаркая и качаясь в лад им, напирают на своих дам, будто таща их к явно определенной цели... Малый в крагах и в некотором подобии зеленого мундира подает ему, почтительно сняв картуз, пачку "High-Life"...
-- Ну и что же? Вы сидите...
-- Я сижу и чувствую, что погибаю. Музыканты ушли, зал опустел, зажегся электрический свет...
-- Посинели окна...
-- Да, а я все не могу подняться с места: что делать, как спастись? В сумочке у меня всего шесть франков и какая-то мелочь!
-- А он действительно пошел в уборную, сделал там что нужно, думая о своей мошеннической жизни, потом застегнулся и на цыпочках пробежал по коридорам к другому выходу, выскочил на улицу... Побойтесь Бога, подумайте, кого вы любили! Искать его, мстить ему? За что? Вы не девочка, должны были видеть, кто он и в какое положение вы попали. Почему же продолжали эту ужасную во всех смыслах жизнь?
Она помолчала, повела плечом:
-- Кого я любила? не знаю. Была, как говорится, потребность любви, которой я по-настоящему никогда не испытала... Как мужчина, он мне ничего не давал и не мог дать, уже давно потерял мужские способности... Должна была видеть, кто он и в какое положение попала? Конечно, должна, да не хотелось видеть, думать -- в первый раз в жизни жила такой жизнью, этим порочным праздником, всеми его удовольствиями, жила в каком-то наваждении. Зачем хотела где-то встретить его и как-то отомстить ему? Опять наваждение, навязчивая идея. Разве я не чувствовала, что, кроме гадкого и жалкого скандала, я ничего не могла сделать? Но вы говорите: за что? А вот за то, что это все-таки благодаря ему я так низко пала, жила этой мошеннической жизнью, а главное, за тот ужас, позор, который я пережила в тот вечер в казино, когда он сбежал из клозета! Когда я, вне себя, что-то лгала в кассе казино, вывертывалась, умоляла взять у меня в залог до завтра сумочку -- и когда ее не взяли и презрительно простили мне и чай, и пирожные, и английские папиросы! Послала телеграмму в Париж, получила на третий день тысячу франков, пошла в казино -- там, не глядя на меня, взяли деньги, даже счетик дали... Ах, милый, никакая я не Медуза, я просто баба и к тому же очень чувствительная, одинокая, несчастная, но поймите же меня -- ведь и у курицы есть сердце! Я просто больна была все эти дни с того проклятого вечера. И просто сам Бог послал мне вас, я как-то вдруг пришла в себя... Пустите мою руку, пора одеваться, скоро поезд из Сен-Рафаэля...
-- Бог с ним, -- сказал я. -- Посмотрите лучше кругом на эти красные скалы, зеленый заливчик, корявые сосны, послушайте этот райский скрежет... Ездить сюда мы теперь будем уж вместе. Правда?
-- Правда.
-- Вместе и в Париж уедем.
-- Да.
-- А что дальше, не стоит загадывать.
-- Да, да.
-- Можно поцеловать руку?
-- Можно, можно...


13 июня 1944

Редактировалось: 1 раз (Последний: 3 января 2012 в 20:01)
Она сидела на веранде у распахнутого окна и изящно курила длинные тонкие пахитоски. И для красивого образа, и от волнения. Она была влюбленна в сидящего рядом юношу, а предложение руки и сердца от него всё не поступало...
****
Филологиня
Сообщений: 163
г. Казань
2473 дня назад
http://wodehouse.ru/texts/mulnt05.htm
Рассказ П.Г.Вудхауза "Как бросают курить", и пусть Вас не смущает название joke
****
Пахитоска
Сообщений: 100
г. Москва
2744 дня назад
"Данилов вернулся в штаб на исходе дня. Отказался от обеда – ничего не хотелось, он чувствовал усталость и тревогу. Скрутил папиросу, закурил, тревога улеглась, мысли прояснились. В свой час наука научится вылечивать и от этой чертовой болезни, как она научилась вылечивать от туберкулеза, сифилиса, газовой гангрены. В конце концов, судьба этого контуженого не самая страшная. Если бы ему предложили поменяться с той безногой, что родила в пути, – он бы, наверно, подумал, а подумав – отказался… И, вспомнив о безногой, Данилов захотел повидать ее.
Родильница лежала, укрытая одеялами: ее знобило, хотя в вагоне было тепло. Ребенка около нее не было: его унесли в изолятор.
– Как чувствуете себя? – спросил Данилов родильницу.
Лицо ее было в тени верхней полки, из тени блестели глаза. Света еще не зажигали.
– Ничего, хорошо.
Голос надтреснутый, хриповатый. Данилов присел на угол койки напротив, в ногах у стриженой блондинки. Блондинка сосредоточенно скручивала папиросу, подбирая табачные крошки с одеяла тонкими огрубевшими пальцами.
– А не вредно ли вам, чтоб дымили тут?… – неодобрительно сказал Данилов, обращаясь к родильнице. Та слегка улыбнулась большим ртом. Блондинка сказала с досадой:
– Это я для нее. Она целый день курит, а меня заставляет крутить… Нате! – сказала она сердито, протягивая папиросу родильнице.
– Я потом, – сказала родильница и положила папиросу на стол, а блондинка сейчас же принялась скручивать новую. Видно, родильнице было холодно – она потянула одеяло к лицу, укрылась, как давеча, почти до глаз…
– Вы кто? – спросила она, не отводя блестящего взгляда от лица Данилова. – Врач?
Он сказал.
– Давно вы тут?
– С первых дней войны.
– А до войны кем были?
Выходило так, что не он ее расспрашивал, а она его. Это и лучше: легче завязать разговор. Вкратце он ответил ей, потом спросил:
– А вы какую имеете специальность?
– Я? – Она ответила не сразу, сухо, коротко: – Я работала в советском аппарате.
– А муж?
– Убит на фронте.
Она не хотела говорить о себе. Ему стало досадно.
– Трудно будет вам с ребенком, – сказал он напрямик. Он шел к ней утешить, обнадежить, сказать, что и с ребенком и без ноги не пропадет она. А она вон какая: сухая, колючая, – о нем все выспросила, а потом взяла и поставила между ним и собою стенку, – дескать, сюда не заглядывай, не твое дело.
Она подтвердила:
– Да, трудно.
– Родственники есть?
– Есть.
– Пособят…
Она резко засмеялась:
– Пособят, если поклониться…
По смеху он понял: не пойдет она кланяться родственникам. Ему представилось, как она идет по улице, выписавшись из госпиталя. Протез ей поставить нельзя. К костылям присуждена до конца дней. Ребенка нести не может, ребенка несет за нею кто-то чужой. Он представил себе все это, но ему не было ее жалко. Ту жалость, которая пригнала его сюда, сняло как рукой. Он испытывал теперь только уважение к этой женщине и к трудной судьбе, ожидавшей ее. Для такой судьбы жалость была слишком мелка.
Он хотел спросить – из какого она города, есть ли у нее еще дети, партийная или нет. Но она сказала глухо, сразу уставшим голосом:
– Я вас попрошу, товарищ замполит, позовите ко мне сестру.
Он понял, что она не хочет никакого разговора. Он ушел. Уходя, слышал, как она сказала блондинке:
– Вот теперь закурю, Варюша, ох, закурю!
Она ему приснилась в эту ночь: большая, седоволосая, неприступная, шла она по улице на костылях, и кто-то нес за нею ребенка. И даже во сне он не узнал ее.
Он узнал ее только утром, на вокзале в М. Санитарный автомобиль ждал на рампе. Два санитара на носилках вынесли из вагона ее и ребенка. Данилов смотрел из окна штабного вагона. Большой рукой женщина охватила закутанного в одеяло ребенка, и на ее лице, обращенном к ребенку, была забота и боль. И в ярком свете зимнего утра Данилов узнал это лицо, узнал сквозь маску, наложенную временем и страданьем, сквозь все морщины, и тени, и отеки, единственное дорогое лицо с маленьким, звездочкой, белым шрамом на скуле… «Ах, витязь, то была Фаина!» – закричал кто-то ему в ухо голосом Соболя. Носилки исчезли в глубине автомобиля. Автомобиль тронулся, и поезд тронулся тоже. Данилов стоял у окна. Он еще ничего не понял, только узнал. «Ах, витязь, то была Фаина!» – трубил ему в ухо голос Соболя. «Ах, витязь, то была Фаина!» – грохотали колеса, набирая скорость и гнев.

Вот и повстречались.
Повстречались, а он не узнал ее и сидел около нее как чужой. И говорил с нею через стенку, которую она перед собой поставила.
А ведь она его узнала сразу. Чем больше он думал, тем сильнее убеждался в том, что сразу узнала.
Как внимательно она разглядывала его. Она спрашивала, кто он и кем был до войны. Она хотела знать, кем он стал, ее ученик, оставивший неизгладимую отметину на ее лице.
О себе ничего не пожелала рассказывать. Не призналась ему…
Какое облегчение, почти радость была в ее голосе, когда она сказала:
– Вот теперь закурю, Варюша…
Она потому и не курила при нем, чтобы спичка не осветила ей лицо. И выгнала его поскорей – пока не узнал.
Боялась – вдруг он узнает ее, угадает по какой-то нотке голоса.
Он не узнал, не угадал.
И мог ли он узнать?
Прошла почти четверть века. Между этой суровой седой женщиной и той прежней Фаиной так же мало общего, как между Даниловым и пареньком, за поступки которого Данилов не отвечает..."

Вера Панова "Спутники"
Редактировалось: 1 раз (Последний: 29 апреля 2012 в 11:28)
Она сидела на веранде у распахнутого окна и изящно курила длинные тонкие пахитоски. И для красивого образа, и от волнения. Она была влюбленна в сидящего рядом юношу, а предложение руки и сердца от него всё не поступало...
*****
Townsman
Сообщений: 395
3099 дней назад
Бенуа Дютертр — правнук одного из президентов Франции, стремительно набирающий популярность французский писатель, автор десятка романов и повестей. За творчеством этого автора с большим интересом наблюдает Милан Кундера, который считает его одним из самых ярких представителей нового поколения. Роман Дютертра «Любовник № 1, или Путешествие во Францию» получил в 2001 году премию «Медичи».
Новый роман Бенуа Дютертра «Девочка и сигарета» — это история, произошедшая в кафкианской бюрократической вселенной, где все, как один, борются с курением. Муниципальный служащий решает исподтишка выкурить сигарету в туалете мэрии. Известно, что самые невинные поступки порой чреваты тяжелыми последствиями, но в забавном и жутковатом повествовании Дютертра последствия оказываются просто катастрофическими.

""
Изображение уменьшено. Щелкните, чтобы увидеть оригинал.
Курение - наше удовольствие, так закурим вместе!
****
Романтик
Сообщений: 249
г. Архангельск
1163 дня назад
"В логике фармакона" - рецензия на книгу "Smoke: Всемирная история курения" (М.: Новое литературное обозрение, 2012) на сайте "Радио Свобода"
Редактировалось: 2 раза (Последний: 1 сентября 2012 в 14:11)
****
Пахитоска
Сообщений: 100
г. Москва
2744 дня назад
РЕКЛАМА ПАПИРОС ОТ ВЛАДИМИРА МАЯКОВСКОГО
Владимир Маяковский. «Моссельпром»

Нигде кроме
как в Моссельпроме.
[ПАПИРОСЫ "ИРА"]:
Нами
оставляются
от старого мира
только -
папиросы «Ира».
[ПАПИРОСЫ "МОССЕЛЬПРОМ"]:
Сказками не расскажешь,
не опишешь пером
папиросы
«Моссельпром».
[ПАПИРОСЫ "КРАСНАЯ ЗВЕЗДА"]:
Все курильщики
всегда и везде
отдают предпочтение
«Красной звезде».
[ПАПИРОСЫ "ШУТКА"]
Папиросы «Шутка»
не в шутку,
а всерьез -
вкусней апельсинов,
душистей роз.
[ПАПИРОСЫ "ЧЕРВОНЕЦ"]:
Папиросы «Червонец»
хороши на вкус.
Крепки,
как крепок червонный курс.
[ПАПИРОСЫ "ПРИМА"]:
Стой! Ни шагу мимо!
Бери
папиросы
«Прима».
Выкуришь 25 штук -
совершенно безвредно:
фильтрующий мундштук.
[ПАПИРОСЫ "ЛЕДА"]:
«Леда» -
табак вкусный и легкий,
даже бабочке не испортит легких.
[ПАПИРОСЫ "АРАБИ"]:
Лучше не курить!
Но если курить,
так «Араби».
[ПАПИРОСЫ "ПОСОЛЬСКИЕ"]:
1
Даже дети, расставшись с соскою,
курят
«Посольскую».
Новый выпуск. Лучшего качества.
Расхватывайте
начисто!
2
Разрешаются все
мировые вопросы, -
лучшее в жизни -
«Посольские»
папиросы.
[ПАПИРОСЫ "КИНО"]:
Папиросы «Кино» -
каждый рад:
максимум удовольствия,
минимум затрат.
[ПАПИРОСЫ "ТРЕСТ"]:
Аромат, дешевизна,
высший вес
только в папиросах «Трест».
[ПАПИРОСЫ "ТАИС]:
Гражданин,
не таись -
ты любишь
и куришь
«Таис».
[ПАПИРОСЫ "БАСМА"]:
Папиросы
«Басма»
хороши весьма.
[ПАПИРОСЫ "СЕЛЯМ"]:
По вкусу
и мне
и вам
только папиросы «Селям».
[ПАПИРОСЫ "ДУКАТ"]:
Знатока рука
берет безошибочно
папиросы «Дукат».
[ПАПИРОСЫ "ЛЮКС"]:
Папиросы «Люкс» -
новинка последняя,
качество высшее,
цена средняя.
[ПАПИРОСЫ "РЕКОРД"]:
Папиросы «Рекорд»
не по названью, а в жизни
рекорд вкуса,
рекорд дешевизны.
[ПАПИРОСЫ "ГЕРЦЕГОВИНА ФЛОР"]:
Любым папиросам
даст фор
«Герцеговина Флор».
[ПАПИРОСЫ "МАКСУЛ"]:
Кури «Максул»
не выпуская из рук.
20 копеек
25 штук.
[ПАПИРОСЫ "ЯНТАРЬ"]:
Фабрика «Ява»,
папиросы «Янтарь»
дешевле, чем раньше,
лучше, чем встарь.
[ПАПИРОСЫ "ТРИО"]:
Папиросы «Трио»
хороши втройне:
1) по весу,
2) по вкусу,
3) по цене.
Она сидела на веранде у распахнутого окна и изящно курила длинные тонкие пахитоски. И для красивого образа, и от волнения. Она была влюбленна в сидящего рядом юношу, а предложение руки и сердца от него всё не поступало...
*******
tanchella
Сообщений: 1132
г. Тюмень
2293 дня назад
Пахитоска:
Папиросы
«Басма»
хороши весьма.
Значит, правильно - "басмá", что ли? Я как-то всегда думала, что бáсма.
Если "бáсма", то как-то коряво получается: Папиросы «Басма» хороши вéсьма. smile
****
Андрей Корсаков
Сообщений: 109
г. Краснодар
2568 дней назад
Помню, Холден Колфилд из "над пропастью во ржи" любил затянуться)))
*******
tanchella
Сообщений: 1132
г. Тюмень
2293 дня назад
Пахитоска:
Крепки,
как крепок червонный курс.
Видимо, имеется в виду курс новой денежной единицы - червонца, введённого в 1923 году, имевшего золотое обеспечение и существовавшего параллельно с "совзнаками", номинированными в рублях: в отличие от них, червонец имел твёрдый курс по отношению к золоту и валюте, доллару и фунту.
Только просуществовал он недолго, до конца 20-х гг, хотя и остался в народной памяти - как другое название 10 рублей (червонец был равен 10 дореволюционным рублям).

Быстрый ответ

У вас нет прав, чтобы писать на форуме.